или горячего эля с заморским перцем, колет иголками плечи и спину – там, где татуировки, сзывающие духов, набиты. И радостно, легко делается на сердце у Бьёдна – он нашел, что искал! Огнистые искры, что незримо пляшут на руках и плечах, дарят прилив сил – гору переставить с места на место хватило бы!

Книга Рун. Обманом, просьбами, мольбами добытая, отобранная у людей Горскун переменчивой волей Хранителей – теперь у него в руках. А значит – значит, у гномьих шаманов есть новая сила, а у народа – больше сил, и будут веселые быстрые дети, и бесстрашные подростки, и много сильных, крепких жен для мужей-воинов, и крепкие, не спешащие уйти на покой старики – как раньше. А стуканцов всех загнать в самые недра. И хвори. И утихнут, убоятся слова его ночные мары-напасти, и прочие нечистые, недобрые рудничные духи. И с людьми-зазнайками будет, с каким кукишем в кармане спорить. У гномов будет свой путь!

Ветхий обгорелый плащ разметывает ветром по снежному полотну, и тянутся, тянутся глубокие следы по снегу – от быстрых, уверенных шагов. Бьёдн, проваливаясь по самые бедра, но не обращая на то внимания, по целине спешит прочь с горы в дом, под своды родного поселения. Книга Рун больно наподдает окованными бронзой уголками под ребра, но класть в котомку шаман ее не хочет, и несет за пазухой, как что-то дорогое и важное.

Она и есть – дорогое и важное. Не зря же он замерзал до полусмерти столько раз, сидя в метельных объятиях. Все-таки они, Бьёдн думает теперь украдкой, не будут приемышами земле Севера. Как не должны были быть. Книга Рун пинает его в острым углом под ребро снова, напоминая – да, не должны.

Глава 1. «В путь!»

Лето обнимало мир – но все равно, собираясь в дорогу, Йэстен смутно подумывал иногда, что его встретят снег и метели. Это было так по-детски – до сей поры полагать, что раз северные земли так далеко, то и все там устроено иначе, и зима там всегда, и снег готов засыпать любого незваного гостя – на север приехал, не куда-то там!

Йэстен посмеивался над собой – ну хоть не считал, как в пору пятого лета своей жизни, что на Арвате, еще более далеком и вовсе не принадлежащем людям, все обязаны ходить вниз головой, и то дело! Нет, конечно, парень прекрасно понимал, куда он собирается и в общих чертах даже понимал, чего ждать от той земли. Упаковывал в промасленную кожу огниво и трут, помня о дождливости северного лета, брал лук и стрелы – не боевые, охотничьи; брал котелок да миску, сменную тетиву и зернистый камень-оселок, смену одежды да одеяло из мягкой, теплой шерсти – даром что лето, даром, что люди там живут, ну а как придется странствовать одному? Столь же придирчиво убирал мешочки с полезными травами и солью в хранящие от воды свертки, паковал и диковинный, незнамо у кого и как сторгованный учителем еще до его, Йэстена, появления плащ из кожи морского зверя – говаривали, и тепло хранит, и влагу не пропускает, взять его учитель сам велел: «мне послужил славно – и тебе послужит, не отказывайся!»

Йэстен и не отказывался – он знал, что его учитель, Силас, много где побывал и повидал разного, пусть тот и не слишком много любит о том рассказывать. Йэстен вздохнул и подумал – как было бы славно, если бы Силас тоже отправился с ним в дорогу! Вот бы сколько всего они смоги и… и эта мысль тоже была детской. Йэстен потряс головой – нет, дело явно не в ребячестве, никак не в нем, он уже встретил восемнадцатое лето своей жизни и умеет и решать, и поступать по-своему, не оглядываясь на одобрение старших, и если бы это было не так, то в дорогу, верно, он сейчас не собирался бы. Просто я буду по ним скучать – признался Йэстен самому себе. Очень сильно скучать – по маме и по учителю Силасу, и по янтарной драконице Саире, названой сестре учителя, разумеется. По приятелям, городу, саду вокруг дома и самому дому – где и прошло его детство и добрая половина юности. Надолго он никогда не покидал ничего из этого.

«Я тоже буду скучать, но ведь мы все равно возвратимся» – мысленно позвал Йэстена его собственный дракон.

Юноша чуть улыбнулся и отозвался:

– Да, Скай, конечно. Ты прав, я не о том думаю сейчас.

Йэстен отложил уже приготовленные для пакования в дорожную сумку вещи, выглянул в окно. Скай расположился под яблоней и смотрел в небо. Там, в ясной лазури, мелькал золотой лепесток – Саира летала высоко-высоко, но драконы, понял Йэстен, разговаривали. Наверняка Саира поучает перед дальней дорогой юного собрата, и точно так же чуть позже будет наставлять в сотый раз его самого Силас.

Еще раз взглянув на вещи и мысленно наспех перебрав в голове, что еще надо бы собрать с собой, Йэстен махнул рукой и вышел из дому – ему еще нужно успеть повидать приятелей, пройтись по городу, распить кувшин светлого сидра… во-первых, он обещал зайти перед отправкой, а во-вторых, ему очень уж хотелось сейчас поговорить с кем-то, кто так же бесшабашно и легко грезит о путешествиях и подвигах. В конце концов, рассказать о той грозе! Столько наводил туману и обещал, что расскажет после – что же, время пришло.

Лето обнимало мир – ливнями, теплым ветром, ароматом цветов, в ветер вплетенным, грозами и солнцем, и радугами, что рождало их соединение. Прекрасное время. Йэстен любил лето больше всего, и часто любил пошутить, что и лето любит его – дарит такую красоту на каждый новый оборот собственного колеса жизни. Он родился летом и считал свои годы с той самой луны, когда грозы наиболее изобильны и буйны в небесах – и в шутке оттого была свою доля правды, пожалуй.

Йэстен сидел с товарищами на камне-волнорезе, и, казалось, наблюдал за чайками и стеклянно-зеленой волной с пенным кружевом по краю, что размеренно накатывала на берег – и отступала.

Рамон, сын плотника, самый бойкий из приятелей, передал друзьям кувшин, не скрывая улыбки от уха до уха. В кувшине, что Рамон самолично добыл в лучшей лавке города, плескал грушевый сидр, крепкий и в каждом глотке взрывающийся сотнями шипучих пузырьков.

С такого питья поневоле загорится неудержимым весельем в глазах шальная искра – но, казалось, на Йэстена вовсе не сидр подействовал – а в который раз уже пережитое совсем недавно приключение.

– Понимаете, я – я! – поймал грозу! – взмахнув рукой с кувшином так, что питье плеснуло на песок, откуда его немедленно слизнула прибойная пена, воскликнул он. – Пусть говорят, что это невозможно, но поймал же!

– Рассказывай, не тяни, – фыркнул третий паренек, Нере. – Как так вышло?

– Вышло, – мечтательно протянул Йэстен. – Да, вышло…

…Учитель долго не дозволял молодому всаднику летать в одиночку далеко – до тринадцатого лета точно, а после уже – стал так нагружать уроками, что сильно много и не полетаешь в дальние дали. Впрочем, в воздухе со Скаем они проводили много времени – часть уроков относилась к полетам, и вот уж против них ни сам Йэстен, ни Скай ничего не имели.

Но то ли дело – учение, а просто прогулка ради удовольствия же совсем иное!

Взмыть в небо, оставить далеко позади Эклис с его садами, древними оливами на подступах к городу, потерять из виду стены и поместья близ города, и лететь, лететь – над горами к югу, над серебряными стежками рек и бархатными покрывалами лугов, леса, полей! Как выдохся – приземлиться, напиться вволю из ручья, отдышаться – и обратно. Никакой цели, только чистая радость движения. Как танец ради танца. Как песня – просто ради песни, как это умеют пастухи в горах, растягивая один-единственный звук на разные лады, так, что все равно выходит – песня.

И потому Йэстен завел себе обыкновение – тот день, когда он явился в этот мир, встречать полетом. Он родился всадником! Его дракон явился на свет всего одной луной позже его самого! И Йэстен не мыслил себя – без Ская, и без неба и ветра в крыльях, которые его поднимают в воздух. Так было и в этот раз.

– Только вернись до грозы! – крикнул ему с земли Силас, когда серебряные скаевы крылья распороли